Последний Керык

Север не прощает суеты. Север требует терпения, уважения и умения слушать. Эту истину Ан-Ан, что на языке его народа означало «Дух Огня», впитал с молоком матери и с первым вдохом колючего, соленого воздуха Чукотки. Его народ, кереки, был немногочислен, но велик духом, подобен крепкой, но гибкой травинке, что гнется под ураганом, но никогда не ломается. Так говорил старый шаман Тувкык, чьи глаза видели прошлое, а уши слышали будущее.
Ан-Ан был лучшим охотником своего стойбища. В свои двадцать лет он уже знал тундру и море как свои пять пальцев. Знал, где залегает нерпа, когда приходят косяки рыбы, как прочитать послание, оставленное на снегу лапой песца или росомахи. Его руки, крепкие и мозолистые, одинаково ловко управлялись с гарпуном, луком и ножом. Его сердце было чистым, а душа – гордой, как пик Одинокой Сопки, что возвышалась над их заливом.
Сегодня был удачный день. Утренний туман, как белый медведь, медленно отползал в сторону моря, открывая вид на темные воды, где ждала добыча. Ан-Ан, вместе с двумя другими охотниками, возвращался с моря, их байдара тяжело шла под веслами, загруженная крупной нерпой. Мех зверя лоснился, глаза, ещё недавно полные жизни, теперь были покрыты пленкой смерти. Но Ан-Ан никогда не радовался смерти. Он всегда благодарил духа животного за то, что оно отдало свою плоть и тепло его народу. И сейчас, касаясь холодной туши, он шептал слова благодарности, слова примирения, чтобы дух нерпы не держал зла на тех, кто взял её жизнь.
На берегу их ждали женщины и дети. Стойбище кереков состояло всего из десяти яранг, дымящихся в промозглом воздухе, словно маленькие костры жизни посреди бескрайней, безмолвной тундры. Среди встречающих Ан-Ан сразу нашел Йыну. Ее имя означало «Утренняя Звезда». Тонкая, но крепкая, как молодая лиственница, она стояла, завернувшись в меховую кухлянку, а её глаза, блестящие и живые, как морские капли, светились радостью при виде возвращающихся мужчин. Её улыбка была для Ан-Ана ярче полярного сияния. Она была его будущим, его надеждой, той, для кого он жил и охотился. Вскоре они должны были стать мужем и женой.
Разделка нерпы была священным ритуалом. Ничего не должно было пропасть. Мясо – в пищу, жир – для светильников и тепла, кости – для инструментов, а шкура – для одежды и обмена. Пока женщины ловко работали ножами, Ан-Ан отошел в сторону. Ему нужно было побыть наедине с собой, отдать дань уважения духам. Он сел на камень, выглаженный ветрами и временем, и посмотрел на море.
Море было живым. Оно дарило пищу, но могло и забрать жизнь. Как и тундра. Как и весь их мир, где каждый камень, каждая травинка, каждый зверь имели свой дух, свою песню. Предки учили, что человек – лишь часть этого огромного круга жизни. Он не выше, не ниже. Он просто есть. И его задача – хранить равновесие.
Вечером, когда мясо нерпы шкворчало над огнем, а в яранге было тепло и уютно, Ан-Ан слушал рассказы старого Тувкыка. Шаман, чьё лицо было испещрено морщинами, словно древняя карта, говорил о Духах Севера, о Хозяине Моря и Хозяйке Тундры.
«Наши предки жили здесь тысячи лет, Ан-Ан, — говорил Тувкык, глядя на огонь, — Они знали, что у каждого племени есть свой путь, своя земля. Они не забирали чужого, но и своего не отдавали. Они жили по закону чести».
Ан-Ан кивал. Он понимал эти слова лучше, чем кто-либо другой. Честь для керека – это не просто слово. Это воздух, которым он дышит. Это кровь, что течет в его жилах. Обвинение в воровстве, в трусости, в обмане – это было хуже любой раны, хуже смерти.
Но мир кереков менялся. В последние годы на их земли всё чаще приходили чужаки. Сначала — чукчи, что были более многочисленны и агрессивны. С ними приходилось драться, отстаивать право на свою землю. А затем пришли другие. Русские. Они строили свои фактории на берегу, привозили невиданные товары – железные топоры, медные котлы, порох, табак и… водку, «огненную воду», которая приносила забвение и горе.
Их фактория, которую кереки называли «Каменной Дырой», находилась в двух днях пути от стойбища Ан-Ана. Там обитал Купец Агафон. Первый раз Ан-Ан увидел его год назад. Тучный, с багровым лицом и маленькими, жирными глазами, Агафон сидел за столом, обложенный шкурами. Он казался огромным, чужим зверем, который пришел на их земли, чтобы пожирать.
«Эти русские, — однажды сказал Тувкык, — у них нет Хозяйки Тундры. У них есть только Хозяйка Злата. Они ничего не ценят, кроме блеска металла. И они не знают чести. Будь осторожен, Дух Огня. И не теряй себя».
Ан-Ан запомнил эти слова. И вот настал момент, когда ему вновь предстояло столкнуться с миром Агафона. Шкур набралось не очень много – нерпа, два песца, один соболь. Но всё это было безупречного качества, одна шкурка соболя могла стоить дороже пяти обычных.
На этот раз Йына должна была ехать с ним. Она была лучшей мастерицей в стойбище, и её гребни из моржовой кости, украшенные тонкой, замысловатой резьбой, ценились чужаками почти так же, как лучшая пушнина. В её руках кость оживала, превращаясь в летящих птиц и плывущих нерп. Она приготовила свой лучший товар, бережно завернув его в мягкую тюленью кожу, и её глаза горели не только тревогой за Ан-Ана, но и гордостью за свою работу.
Он попрощался со стойбищем. Йына уже сидела на нартах, прижимая к себе свой драгоценный сверток. Её взгляд был полон беспокойства, но и решимости. Она понимала, что каждая поездка на факторию — это риск. Но она доверяла Ан-Ану.
Ан-Ан отправился в путь, подгоняемый ветром и предчувствием. Он не знал, что эта поездка станет последней для его прежней жизни. И что она ознаменует начало конца для всего его народа.

До фактории Ан-Ан и Йына добрались к полудню второго дня. Йына сидела на нартах, а Ан-Ан шел рядом, ведя упряжку. Издалека фактория выглядела как неказистый частокол, ощетинившийся заостренными бревнами, но вблизи она представала унылым, грязным пятном на девственной белизне тундры. Несколько бревенчатых изб, амбары, дым из труб, нездоровый запах человеческого жилья, смешанный с гарью и чем-то кислым, от которого воротило нос. Никакой гармонии, только грубое нагромождение дерева и камня.
У ворот его встретили двое казаков – хмурые, обросшие, с мушкетами наперевес. Их взгляды были ленивыми и пренебрежительными. Ан-Ан не любил их. Они были как голодные волки, что рыскают вокруг, ищут лёгкой добычи. Но он держал себя с достоинством, как учил Тувкык.
«Чего приперся, чукча?» — пробасил один, хотя прекрасно знал, что Ан-Ан – керык. Это было привычное оскорбление.
Ан-Ан проигнорировал. «К купцу Агафону. Пушнина».
Казаки фыркнули, но пропустили. В конце концов, пушнина была для них важнее.
Внутри фактории было шумно. Разноголосый гомон, смех, ругань. Несколько аборигенов, возможно, чукчи или юкагиры, уже торговались с приказчиками, их лица были утомленными и покорными. Ан-Ан видел, как их шкуры за бесценок менялись на муку и огненную воду. Сердце его сжималось от боли за этих людей. Его народ не будет таким.
Купец Агафон сидел в своей избе, за широким столом, заваленным пергаментами и стопками серебряных монет. Он был именно таким, каким Ан-Ан его запомнил: необъятный, с сальным лицом, проваленными глазами и бородой, перемазанной едой. Завидев Ан-Ана, он усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы.
«О, кто к нам пожаловал! Дух Огня! Что, наконец-то прозрел? Принес свои хвосты?»
Агафон всегда называл ценные шкуры «хвостами», словно пытаясь обесценить труд охотника.
Ан-Ан молча выложил свой товар на пол. Две шкуры песца, серебристые и пушистые, одна соболя, черная, как полярная ночь, и крупная, прекрасно выделанная нерпа. Мех был безупречен.
Агафон лениво провёл по ним жирным пальцем, не глядя в глаза Ан-Ану.
«М-да… ничего особенного. Зимой лучше бывает. Ну да ладно. За всё про всё — пару кружек муки, топорик и… полбутылки огненной воды».
Ан-Ан замер. Кровь прилила к лицу. Это было оскорбление. За такой товар – такая цена? Для его народа это означало бы голод и холод.
«Эта пушнина – лучшая, что можно найти, — голос Ан-Ана был ровным, но в нем чувствовалась сталь. — За неё просят пять топоров, два котла и много пороха. Или столько же муки».
Агафон поднял на него свои поросячьи глазки. В них не было удивления, только раздражение.
«Ох ты ж, какой строптивый! Умный стал, да? Цену знаешь! Смотри-ка! А я тебе говорю: бери, что дают, или иди восвояси. Больше не дам ни копейки».
Он рассмеялся, его толстое брюхо затряслось. Смех был неприятный, едкий, полный презрения. Казаки, что стояли у дверей, тоже усмехнулись.
Ан-Ан медленно поднял глаза на Агафона. В его взгляде не было ненависти, только гордость и непоколебимая решимость.
«Я не возьму этой цены, — сказал он. — Это неуважение к моему народу. И к духам зверей».
Агафон перестал смеяться. На его лице проступила багровая злоба.
«Значит, ты мне угрожаешь, дикарь?! Ты мне тут будешь указывать?!» — он ударил кулаком по столу.
«Я лишь говорю правду. Своё я не отдам за бесценок. Мы не нищие».
«Убирайся!» — взревел Агафон, указывая пальцем на дверь. — «И чтобы ноги твоей здесь больше не было! И пушнину свою гнилую забери!»
Ан-Ан молча собрал свои шкуры. Каждый его шаг был тверд, каждое движение – исполнено достоинства. Он покинул избу Агафона, чувствуя, как за спиной на него устремлены злобные, ненавидящие взгляды. Он знал, что нажил врага. Врага, который не прощает.
Он решил немедленно возвращаться в стойбище. Ему было не по себе. Казалось, воздух вокруг фактории пропитан злобой и предчувствием беды. Он вышел, его сердце колотилось, но уже не от страха, а от гнева и праведной ярости. Он был зол, но и горд собой. Он не унизил свой народ. Он подошел к Йыне, которая ждала его с тревогой в глазах. — Он не дал цены, — коротко сказал Ан-Ан. — Уезжаем. Но Йына посмотрела на свой сверток, потом на него. — Позволь мне попробовать, Ан-Ан. Мои гребни красивы. Может, его сердце смягчится от красоты, а не от меха. Ан-Ан колебался, но уступил ее решимости. Он остался ждать у нарт, а Йына, расправив плечи, смело пошла к избе купца.
Ан-Ан ждал недолго. Через несколько минут он услышал женский крик. Пронзительный, полный страха. Он обернулся. Из избы Агафона вылетела Йына… Ее меховая шапка слетела, волосы растрепались. За ней, пьяный и хохочущий, пошатываясь, бежал Агафон. Он схватил девушку за руку, его жирные пальцы впились в нежную кожу.
«Куда, красавица?! А ну, иди сюда! Побалуемся! С тобой, дикарка, будет веселее, чем с любой русской девкой!» — его голос был омерзителен, полон похоти и пьяной силы.
Йына сопротивлялась, била его свободной рукой, но он был слишком силен. Он тащил ее к бане, смеясь, как безумец. Казаки, что стояли рядом, лишь равнодушно ухмылялись, не вмешиваясь. Для них это было обыденным зрелищем. Кровь закипела в жилах Ан-Ана. Он не мог дышать. Йына! Его Утренняя Звезда! В руках этого грязного зверя!
В этот момент он забыл обо всем. О мире Агафона, о последствиях, о необходимости сдержанности. Он был Духом Огня, и огонь ярости вспыхнул в его глазах.
Он бросился вперед. Не кричал. Не угрожал. Просто двигался с той быстротой и бесшумностью, что была доступна лишь охотнику, воспитанному в тундре.
Агафон, увлеченный своей добычей, не заметил его. Ан-Ан подлетел к купцу, как порыв ветра. Его рука, жесткая, как сухожилие нерпы, нашла сухожилие на запястье Агафона. Одно резкое движение, выверенное тысячами лет охотничьей практики. Не удар. Не захват. А скорее отключение.
Пальцы Агафона разжались. Он взвыл от боли и неожиданности. Йына вырвалась, отлетела в сторону, испуганно глядя на Ан-Ана.
Агафон пошатнулся, схватившись за запястье, его багровое лицо исказилось от ярости и унижения.
«Ты… ты, дикарь! Что ты сделал?!»
Ан-Ан не ответил. Он встал между Агафоном и Йыной. Его поза была спокойной, но в каждом мускуле читалась готовность к бою. Глаза горели.
«Не тронь ее. Она из моего народа».
Купец задыхался от злобы, но в его пьяных глазах мелькнул первобытный страх. Он видел в Ан-Ане не просто человека. Он видел охотника. Хищника, который готов защищать свою самку.
«Я… я тебя… я тебя изничтожу!» — прохрипел Агафон, но не решился двинуться вперед. Запястье его ныло, и он чувствовал, что что-то там повреждено.
Ан-Ан, не отрывая взгляда от купца, кивнул Йыне.
«Уходи. Жди меня у нарт».
Йына, побледневшая, но уже пришедшая в себя, бросилась бежать к воротам.
Агафон смотрел на удаляющуюся девушку, затем на Ан-Ана, тяжело дыша. Он поднял глаза на казаков.
«Вы что, ослепли?! Схватить его! Схватить этого дикаря!»
Но казаки медлили. Они видели взгляд Ан-Ана. Видели его решимость. И, похоже, не горели желанием связываться с ним один на один.
Ан-Ан отступил к воротам, не поворачиваясь спиной к Агафону. Он вышел, его сердце колотилось, но уже не от страха, а от гнева и праведной ярости. Он был зол, но и горд собой. Он защитил свою Йыну. Защитил честь своего народа.
Он забрал Йыну, сел с ней на нарты и, не оглядываясь, покинул факторию, оставив за собой ревущего от бессильной ярости Агафона и настороженных казаков.
Агафон смотрел ему вслед, его лицо исказилось. Этого он не проглотит.
«Я клянусь, — прошипел он сквозь зубы, держась за ноющее запястье. — Я сотру его. И весь его проклятый народ с лица земли. Он заплатит. За все заплатит».
Ан-Ан ехал по тундре, а рядом с ним дрожала Йына. Он чувствовал ее страх, но и ее благодарность. Он обнял ее.
«Все хорошо, Утренняя Звезда. Я рядом».
Но внутри него шептал Тувкык: — Они уехали. Но тень медведя, которому показали нож, уже легла на их стойбище.
Путь обратно в стойбище был пропитан молчанием. Йына сидела на нартах, закутавшись в меха, там, под мехами Ан-Ан чувствовал, как её тонкие плечи все еще подрагивали. Ан-Ан шел рядом, его рука не отпускала ее руки. Он не говорил утешительных слов. В тундре слова — это ветер. Тепло ладони, разделенное молчание, общий взгляд на горизонт — вот что имело вес. Он чувствовал ее страх, а она — его ярость, которая медленно остывала, превращаясь в холодную, тяжелую решимость. Они вернулись не победителями. Они вернулись выжившими, помеченными злобой чужого мира.
Жизнь в стойбище потекла своим чередом, но что-то неуловимо изменилось. Воздух стал плотнее, тишина — напряженнее. Вечером, у огня в своей яранге, Ан-Ан рассказал обо всем старому шаману. Тувкык долго слушал, не перебивая, его лицо было неподвижной маской. Когда Ан-Ан закончил, шаман бросил в огонь щепотку сухих трав. Дым взвился, закручиваясь спиралью.
— Ты поступил, как подобает воину, Дух Огня, — сказал наконец Тувкык. — Ты защитил честь рода. Но медведь, которому показали нож, не забудет обиды. Он придет. Его злоба отравила воздух. Молись духам, сын мой. И готовь копье.
Следующие дни прошли в тревожном ожидании. Ан-An поставил дозорных на холмах. Мужчины молча чистили оружие. Женщины работали, но их песни стали тише, а взгляды чаще обращались в сторону юга, откуда могла прийти беда. Ан-Ан и Йына проводили вместе каждую свободную минуту. Их близость стала острее, драгоценнее, окрашенная предчувствием разлуки. Они говорили не о будущем. Они жили настоящим, каждым вздохом, каждым прикосновением, словно пытались запастись теплом на долгую, холодную зиму, что уже стояла на пороге.
На пятый день после их возвращения дозорный подал сигнал.
Со стороны фактории по тундре двигался отряд. Десять всадников. Не купцы. Казаки. Их темные фигуры на фоне белого снега казались стаей воронов, слетевшихся на падаль.
Они подъехали к стойбищу и остановились, не слезая с коней. Впереди был суровый, бородатый мужчина с холодными, как лед, глазами. Ан-Ан узнал его — Федор, начальник охраны Агафона. Сам купец трусливо держался позади.
— Ан-Ан из рода кереков! — голос Федора был резок и громок, как выстрел. — Именем государя и по жалобе купца Агафона ты обвиняешься в воровстве!
Слово «воровство» ударило по стойбищу, как удар хлыста. Кереки замерли. Для них это обвинение было немыслимо. Это было хуже убийства.
Ан-Ан шагнул вперед. Его лицо было спокойно, но в глазах горел холодный огонь.
— Кереки не воруют, — сказал он просто. В этих трех словах была вся правда его народа.
Агафон, осмелев, выехал вперед. Его лицо было перекошено от злобы и торжества.
— Не воруют? А кто же тогда прошлой ночью вскрыл мой амбар и утащил три лучших ружья и бочонок огненной воды, а, дикарь? Не ты ли, после того как напал на меня, хозяина этих земель?
Ложь была настолько наглой, настолько очевидной, что Ан-Ан даже не стал отвечать. Он лишь презрительно посмотрел на купца.
— У нас есть свидетель! — крикнул Агафон.
Казаки вытолкнули вперед человека. Это был один из чукчей, которых Ан-Ан видел на фактории. Он был избит, его глаза метались от страха.
— Он? — спросил Федор, указывая на Ан-Ана.
Чукча, не поднимая глаз, быстро кивнул и что-то промычал.
— Он говорит, что видел, как ты крутился у амбара ночью, — перевел Федор. — Доказательств достаточно. Отдай украденное, и, может, государь смилостивится.
Тувкык и другие старейшины вышли вперед.
— Это ложь, — сказал шаман, его голос был слаб, но полон достоинства. — Наш охотник не покидал стойбища. Человек может умереть, но его честь — никогда.
Федор усмехнулся.
— Ваши законы чести, старики, — для вашей тундры. А здесь — закон государя. И воля купца Агафона. Он требует справедливости. Взять его!
Двое казаков спешились, направляясь к Ан-Ану с веревками.
В тот же миг мужчины-кереки, как один, шагнули вперед, выставляя копья и ножи. Женщины и дети отступили к ярангам, но в их руках тоже было оружие — скребки, палки. Это был безмолвный, отчаянный вызов. Они были готовы умереть, но не отдать своего воина на поругание.
Воздух зазвенел от напряжения. Щелкнули курки мушкетов. Десять стволов смотрели на горстку охотников с копьями. Исход был предрешен.
Ан-Ан видел это. Он видел лица своих сородичей — полные ярости и обреченности. Видел Йыну, ее глаза, полные слез и огня. Он понимал: одно его движение, один его крик — и кровь его народа прольется на эту землю. Но и сдаться, признать вину в том, чего не совершал, позволить обесчестить себя на глазах у своего племени — он не мог.
И он принял решение. Единственное, которое мог принять воин. Он поднял руку, останавливая своих.
— Моя битва — моя судьба, — сказал он громко, глядя на Тувкыка. — Не нужно лишней крови.
Он сделал шаг вперед, навстречу казакам. Он жертвовал собой, чтобы спасти их.
Агафон торжествующе рассмеялся. Он добился своего. Непокорный дикарь был сломлен.
— Вот так-то лучше! — прохрипел он, спрыгивая с коня. В его руке был кнут. — А теперь, Федор, держите его. Сначала мы выбьем из него спесь и узнаем, где он спрятал наше добро!
Он замахнулся кнутом, намереваясь ударить Ан-Ана на глазах у всего его племени.
И это стало последней каплей.
Жертва ради спасения рода — да. Но публичное унижение, порка, как раба, — нет. Честь была дороже жизни.
Внутри Ан-Ана что-то взорвалось. Мир сузился до багрового пятна лица Агафона и свистящего в воздухе кнута. В его ушах зазвучал рев, нечеловеческий, первобытный. Это был голос Духа Огня.
Его тело двинулось раньше, чем разум успел отдать приказ.
Он не увернулся. Он шагнул навстречу удару. Перехватил кнут рукой, не чувствуя боли от ожога. Одним рывком дернул на себя, вырывая его из рук оторопевшего купца. Второй рукой выхватил из-за пояса свой длинный охотничий нож.
Все произошло за одно мгновение.
Рев. Блеск стали. Удивленный хрип Агафона, который схватился за распоротый живот. И тут же — грохот.
Первый выстрел ударил Ан-Ана в плечо, разворачивая его. Но он устоял на ногах. Он видел, как казаки вскидывают мушкеты. Видел, как его братья-кереки с отчаянным криком бросаются вперед.
И как Йына, его Утренняя Звезда, срывается с места, бежит к нему, пытаясь закрыть его своим телом.
Второй залп ударил в самую гущу. Кровь. Кровь его народа брызнула на белый снег..
Бойня началась. Залп мушкетов разорвал воздух, и время для Ан-Ана остановилось. Мир превратился в череду медленных, невыносимо четких картин.
Он видел, как старый Тувкык, шаман, падает на колени, его грудь — алое решето. Но он не кричал. Его губы шевелились, беззвучно напевая последнюю, боевую песнь своего рода.
Он видел, как его братья-охотники, храбрые кереки, с яростным ревом бросаются на казаков, пытаясь достать их копьями и ножами. Они знали, что обречены, но умирали, забирая с собой презрение к врагу.
Он видел, как Йына, его Утренняя Звезда, бежит к нему. В ее глазах не было страха, только отчаянная, безумная любовь, желание закрыть его своим телом. Он закричал, пытаясь остановить ее, но его голос утонул в грохоте нового выстрела. Она споткнулась, качнулась. И упала на снег, так и не добежав до него. Ее глаза, до последнего мгновения искавшие его, смотрели теперь в серое, равнодушное небо. Алая кровь, как маковый цветок, расцветала на ее кухлянке.
И в этот момент огонь в душе Ан-Ана погас. Остался лишь пепел.
Боль в плече, куда угодила пуля, была ничем по сравнению с той бездной, что разверзлась в его груди. Он больше не чувствовал ни ярости, ни желания мстить. Только холод. Холод, который был страшнее вечной мерзлоты.
Кто-то схватил его сзади. Один из уцелевших охотников, старый Мамэк. — Уходи, Ан-Ан! Уходи! Сохрани род! Он тащил его прочь от бойни, от горящих яранг, от тел сородичей, лежащих на снегу. Ан-Ан не сопротивлялся. Его тело двигалось, но его дух остался там, на поляне, рядом с Йыной.
Они бежали. Несколько уцелевших мужчин, тащивших на себе раненого Ан-Ана, и горстка женщин с детьми, которые смогли укрыться в начале бойни. Они бежали вглубь тундры, в снежную мглу, оставляя за собой дымящиеся руины своего мира.
Их преследовали. Казаки, опьяненные легкой победой и водкой из разграбленного стойбища, прочесывали тундру. Они охотились на них, как на зверей. Маленький отряд кереков таял с каждым днем. Кто-то умирал от ран. Кто-то замерзал в пути. Старый Мамэк, отдавший Ан-Ану последнюю еду, однажды просто сел у камня и сказал: «Мой путь окончен. Иди, Дух Огня. Неси нашу память». И закрыл глаза.
Через неделю Ан-Ан остался один. Он шел по бескрайней, белой пустыне. Его плечо горело, но он не чувствовал боли. Он шел, ведомый лишь инстинктом, памятью о тропах, которые показывал ему отец. Он ел сырое мясо редких птиц, которых ему удавалось сбить камнем. Он пил талый снег. Он был тенью. Призраком.
Его народ исчез. Был стерт с лица земли. Часть женщин и детей забрали в рабство на факторию. Часть крови рода растворилась в огненной крови чукчей. Мужчины были убиты. Он был последним. Последним свободным керыком.
Молодой охотник не искал спасения. Ему нужно было одно — он искал место. Место, где он мог бы умереть с честью. Место, достойное того, чтобы принять последнего воина его рода. Он шел на север, к Ледовитому морю. К скалам, где гнездились кайры. Туда, где он когда-то сидел с Йыной, и она, смеясь, говорила, что их души, как эти птицы, всегда будут вместе, паря между небом и водой.
Он знал, что за ним идут. Иногда он видел на снегу следы их саней. Они не торопились. Они загоняли его, как зверя.
Он дошел до скал. Ветер здесь был яростным, он сбивал с ног и пел похоронную песнь в расщелинах. Внизу, у подножия утеса, бились о камни тяжелые, свинцовые волны.
Он мог бы спрятаться. Затаиться в пещере. Но он не стал. Он поднялся на самую вершину утеса. Место, открытое всем ветрам. Он вонзил в трещину в камне свое копье. Снял с себя остатки кухлянки, оставшись по пояс голым, подставляя раненое плечо ледяному ветру. Он достал из-за пояса нож Йыны — маленький, с рукоятью из моржовой кости, которую она сама вырезала. Он провел лезвием по своей щеке, оставляя кровавый след — последний боевой раскрас.
Теперь оставалось лишь ожидание.
Они появились через час. Трое. Федор и двое казаков. Они медленно поднимались по склону, их лица были удивленными. Они ожидали найти загнанного, обессиленного зверя. А нашли воина, который ждал их на вершине мира.
Они остановились в двадцати шагах. Вскинули мушкеты. Ан-Ан посмотрел на них. В его глазах не было ни страха, ни ненависти. Только безграничная, холодная пустота и тень презрения. Он посмотрел на море. На серое небо. Он вдохнул полной грудью соленый, ледяной воздух. Он видел лицо Йыны, улыбку матери, суровый взгляд отца, мудрые глаза Тувкыка. Они все были здесь, с ним.
Он не стал ждать их выстрела. Собрав последние силы, он издал крик. Не крик боли или ярости. Это был древний, гортанный клич кереков-охотников. Клич, которым они приветствовали солнце. Клич, которым они бросали вызов морю. Клич, которым его народ утверждал свое право на жизнь.
Этот крик полетел над тундрой, над морем, над вечными льдами. И с этим криком на устах, сжимая в руке нож своей возлюбленной, последний керык бросился вперед. На три ружейных ствола. Навстречу своей свободе.

Эпилог
Говорят, казаки не стали стрелять. Вроде, они опустили ружья, пораженные этой отчаянной, нечеловеческой смелостью. Больше того, они утверждали, что Ан-Ан, пробежав мимо них, не остановился и бросился со скалы в ледяные волны, чтобы воссоединиться с духом своей земли.
А может, они и выстрелили. И его тело осталось лежать там, на вершине утеса, и ветер укрыл его снежным саваном. Никто не знает правды. Народ кереков исчез. Их имя осталось лишь строчкой в пыльных архивах, в книгах чужаков, которые пришли на их землю. Их язык затих, их песни забыты.
Но если долго стоять на берегу Чукотки, там, где скалы встречаются с морем, и слушать, очень внимательно слушать, то можно в яростном вое северного ветра различить отголосок древнего, гортанного клича. Это поет свою вечную песню память. Память о народе, который умел говорить с ветром. Память о последнем воине, который не покорился. Память о Духе Огня, который так и не погас.

ИЗ «ЭТНОГРАФИЧЕСКОЙ ЭНЦИКЛОПЕДИИ НАРОДОВ СЕВЕРА», Т. 3, МОСКВА, 1989 г.

КЕРЕКИ (самоназвание: аӈӄалҕакку, «приморские люди»). Малочисленный палеоазиатский народ, населявший побережье Берингова моря от Анадырского лимана до мыса Олюторский.
Считаются исчезнувшим народом. К концу XVIII века, в результате военных столкновений с соседними племенами и русскими казачьими отрядами, принудительной ассимиляции и опустошительных эпидемий (преимущественно оспы), кереки как самостоятельный этнос практически перестали существовать. Основными причинами исчезновения называют военные действия, связанные с принуждением к уплате ясака, и массовые болезни, уносившие до 80% населения.
По данным Всероссийской переписи населения 2010 года, свою принадлежность к керекскому этносу указали 4 человека. В настоящее время народ считается полностью ассимилированным.